Ссылка в Михайловское

Новиков так описывал прибытие Пушкина в Михайловское: "...Смутный говор колес не доходил до сознания (речь идёт об анне Вульф), и вовсе нежданно, за самой спиной, послышался храп лошадей. Она отскочила и, спрятавшись, одним глазом стала глядеть из-за ствола. Коляска была хороша, но в ней ничего не было необычайного. Один человек сидел позади, его не было видно. Но внезапно другой поднялся с сиденья, в шинели, накинутой на плечи, и что-то — кому-то в пространство — сказал. Отчетливо было одно только слово: «Здравствуй…» — и сел, запахнулся. Анна узнала тотчас. Она задрожала, прижалась к стволу, и быстрые слезы восторга часто закапали на руки, на грудь. Так она долго стояла, все повторяя тихонько: — Здравствуй же! Здравствуй! Потом отклонилась от старой сосны и засмеялась от счастья. Ей было стыдно и гордо-счастливо; ей было необыкновенно. Целый рой милых стихов закружился в ее голове. И она почти побежала домой. — Анета, это ты? — увидала Евпраксия (сестра Анны), и все обернулись к дверям. — Да, это я. Пушкин приехал. Я его видела."

Может показаться, зачем в Михайловском поставлен памятник Пушкину-лицеисту. Ответ можно попробовать найти в произведении Новикова "Пушкин в Михайловском": "Пушкин отнюдь все это время в деревне (во время ссылки) не жил одним только личным, как бы в нем горячо оно ни протекало. У него так бывало всегда, и когда тому же Адеркасу, при свидании с ним, шутливо он говорил, что решил хорошенько сначала отмыться в реке от кишиневских своих анекдотов, он лишь наполовину шутил. Он всегда отдавал себе ясный отчет, какою пустой и легковесной должна была выглядеть его жизнь для постороннего взгляда (и не очень о том беспокоился), а между тем все эти годы на юге — что ни день, внутренне он вырастал. И оттого в молодом человеке, порою столь ярком и легкомысленном, а то и вызывающем даже, был и другой человек — много старше, и рассудительней, и холодней. Но, однако же, это не было двойственностью, это было единством. Только то, что в других смешано вместе и тепловато, — держалось в нем очень раздельно, взаимно крепя обе крайности. И самая сложность его потому была органична, проста".

Многим известно, что за Александром Сергеевичем следил его отец и должен был докладывать о поведении его сына, а также читать его переписку. Новиков пишет: "...Сергей Львович этого не замечает. Он знает цену себе. Он великий стратег и дипломат. Надо быть человеком очень тонкого ума, чтобы в таких трудных обстоятельствах находить выход из положения..." Конечно, сказав, что Пушкин-сын был разгневан, мы ничего не скажем. Новиков в том же произведении пишет: "Александр поглядел и увидел верхового с сумкой, подымавшего в стремя сапог. — Зачем это он приезжал? — Не знаю… Бумагу какую-то батюшке под расписку вручил. Лев начал вдруг мямлить. Было заметно, однако, что он уже знает, кого та бумага касалась. — Ну, говори: обо мне? Левушке было приказано, чтобы молчал, и он только кивнул головой утвердительно. — Требуют сведений о поведении? — резко спросил Александр. — О переписке? Лев было снова замялся, но уже по лицу его Пушкин уверился, что точно, догадка его была справедлива. Он медлить не стал. Пора наконец иметь объяснение. Этого требует честь. И, отстранив рукой брата, пытавшегося его удержать, он направился прямо к отцу; все же и Лев вошел за ним следом. Ссора была неминуема, но разыгралась она, однако, не сразу. Отец сидел у стола в теплом халате, вытянув ноги и склонясь над какой-то бумагой, которую тотчас и прикрыл узкой худою рукой. Он обернулся на скрип и недовольно поглядел на вошедших. — Я занят, — сухо сказал он, не отнимая руки от бумаги. — Что за манера входить безо всякого дела? — Я думаю, сын может войти к отцу и без доклада, — ответил, сдерживаясь, Александр. — И к тому же у меня самого важное дело касательно вас. Прошу у вас позволения объясниться нам наконец откровенно. — В чем объясняться? — вскипел Сергей Львович. — Какие у нас могут быть объяснения? Я понимаю, если бы, движимый чувством раскаяния, ты пришел склонить предо мной повинную голову, я отложил бы дела, потому что я — настоящий отец. А ты хоть мой сын по рождению, но… Тут он взглянул на старшего сына и замолчал, заметив, как тот побледнел. Левушка был в стороне, видимо, также волнуясь, страдая. — Что ж, продолжайте, — все еще сдержанно сказал Александр. Тогда Сергей Львович, и для себя неожиданно, резко вскочил и мелко затопал ногами. Голос его, как па скрипке, внезапно взвился па такие высоты, что походил скорее на визг. — Я прошу тебя выйти, оставить меня! Я не хочу с тобой говорить! Я не могу тебя видеть! Пушкин сжал зубы, бледность его еще возросла. Что-то хотел он промолвить, по губы его лишь беззвучно зашевелились. Он было сделал стремительный шаг по направлению к отцу, но сразу вдруг круто повернул назад и выбежал вон. Лев хотел было последовать за ним, но отец, задыхаясь, приказал ему остаться. Молчание воцарилось в комнате."

Если продолжать изучать ссылку Пушкина, опираясь на произведение Новикова, то можно сделать вывод, что Тригорское стало своеобразным убежищем или же вторым домом. После ссоры с отцом ("Пушкин в Михайловском", Новиков, глава восьмая) Пушкин-сын проводит много времени. На какой-то период он переезжает в эту усадьбу. Вульфы, держатели усадьбы Тригорское, были очень близки к семье поэта. Александр Сергеевич вместе с младшим братом Львом много времени проводил с детьми Прасковьи Вульф: "Сумерки шли от реки, прохладою веяло с пруда. Дуб на пригорке, еще молодой, но уже умевший насупить крепкую крону, колыхал над водой своими широкими лапами важно и многозначительно. Далеко, кругами, ширясь и замирая, плыли звуки от дома: выкрики, смех, всплески ладоней. Прасковья Александровна сидела одна на скамье у пруда. В играх участия она не принимала и слушала издали. Чувства ее в этот вечер двоились. Ей было приятно по-настоящему, что вся молодежь эта шумела на воле, как только что отроившийся рой, что там веселились так простодушно, но было и грустно, что она здесь одна и никто ее, верно, даже не вспомнит".

"Пушкин отправился в баню один, без слуги... В парке знакомая старая ель стояла простая, величественная. Липы мирно поблескивали своими крылатками, и дуб уж ронял первые желуди. Внизу под откосом Сороть блистала — серая, матовая. «Как мило она покраснела!» — вспомнил он Анну и невольно сжал пальцы в рукопожатии. Потом засмеялся и, выбросив воздух из кулака, пощупал на лбу — не вскочило ли шишки. Потом его взгляд привлекло чье-то белое платье. Он пригляделся и тотчас отгадал. Это сидела Алина у мостика через овраг. Что она делает там? Ясно, что ждет. Кого? Алексея! Догадка тотчас оправдалась: он увидал за кустами быстро шагавшего Вульфа. Значит, все было условлено. У молодого студента вид был вороватый. Окликнуть? Не стоит! Брат был еще в бане. В облаке пара он выливал шайку за шайкой на дымящуюся голову. Баня была жарка и тесна. Покосившиеся черные оконца едва были видимы. Лев хотел обернуться на скрип, но, поскользнувшись, чуть не упал. — Что ж ты вернулся? Или сробел? — Нет, он как кот через траву — резво бежит на свидание! А у тебя тут как в Тартаре… — Ах, Александр! А я думал, что это Вульф воротился…"

Лев Сергеевич Пушкин - младший брат поэта Александра Сергеевича Пушкина. Так описывает отношение родителей ко Льву Новиков: "Однако ж супружеский мир тотчас же и возродился, как только опять заговорили о Льве. Это была их общая слабость. Льва баловали, а кое-когда и ревновали друг к другу. Льву было двадцать, он уже рьяно волочился за барышнями и вообще умел многое, но всё на него глядели, как на младенца. Снова по косточкам разобрали друзей, могущих помочь. Кажется, все складывалось добропорядочно. Но Льва было жалко, и родители дружно вздыхали ... Вдруг Евпраксия с места спросила: — А Пушкин похож на вас, Лев? Я что-то не вспомню. Забыла. — Я Пушкин и сам! — ответил он не без задора. — Почитайте стихи, — попросила Алина и отняла свою руку. Лев помолчал и начал читать из «Онегина»: Он пел любовь, любви послушный, И песнь его была ясна, Как мысли девы простодушной, Как сон младенца, как луна В пустынях неба безмятежных..." Именно своему младшему брату Александр Сергеевич доверил отвезти в Петербург для печати первую главу Евгения Онегина.

Петровское - это усадьба Ганнибалов. Как известно, Александр Сергеевич Пушкин - потомок и Пушкиных, и Ганнибалов. Очень интересно показано эта наследственность у Новикова: "Сергей Львович сложил свои тонкие губы в тонкую трубочку и испустил легонький вздох, похожий на свист. — Мой бедный сын! Он получил свой дар от меня, но темперамент его… Тут он воздел свои ручки, не отнимая локтей от жилета. Однако тотчас же и испугался, взглянув на жену. На мгновение ему показалось, что перед ним мелькнула барсова шкура. По лицу Надежды Осиповны прошли желтые и багровые пятна. Это было, может быть, безобразно, но все же в эту минуту была она и блистательно красива. — Ваш талант, — сказала она по-французски, — вот: как блоха. — И щелкнула в воздухе ногтем. — А мой темперамент… — Я его знаю! Я его знаю! — жалобно воскликнул Сергей Львович. — Но, дорогая, ведь я ж пошутил. К тому же и вы негодовали не раз на нашего дорогого, но блудного сына. — Я, может быть, кое-когда даже его ненавижу, но оскорблять предков моих я не позволю. — А ведь твой же отец тебя разорил! Он все прокутил, он все раздарил — этой… наложнице… — А в чьем имении и в чьем доме сидите вы здесь, Сергей Львович? (речь идет о Михайловском)". В том же произведении, но в другой главе показана ненависть деда Пушкина Петра Абрамовича Ганнибала:"Петр Абрамович сделал усилие и приподнял непослушливые веки; блеснули глаза, однако же, не без любопытства. — Не узнаю, — промолвил он глухо. — Мой сын был молодой офицер. Это не он. Пушкин тогда подошел к нему ближе: — Я Пушкин. Старик откинулся к спинке и долго разглядывал гостя, потом он махнул одним указательным пальцем, не отрывая кисти от палки, точно кивнул головой, и еще сделал движение, как бы привставая, и очень отчетливо произнес приговор: — Пушкины — дрянь! Ты — Ганнибал! — И повел глазами на кресло. — Садись."

Эта ссылка была очень плодотворна для Пушкина. он смог закончить "Цыган", написать "Бориса Годунова", центральные главы "Евгения Онегина", "Граф Нулин", а также несколько стихотворений.